Оставаться одной дома – все равно, что сталкиваться с неизбежным. То, от чего так ловко удается сбежать в компании старых знакомых, начинает мучить тебя, когда ты остаешься наедине с собой.

Родители уехали по делам в Ригу. Их уже не было две недели. Мне оставили солидную сумму денег на месяц, дом, и телефоны экстренной помощи. И в придачу все мои любовные переживания наедине с самой собой.

Катажина уехала работать в летний лагерь. Я словно задыхалась в Шецине, от палящего солнца, пыли и городского воздуха.

Вчера вечером ко мне приходил Мачек. Такой веселый с виду. Только постоянно нервничал, и нога у него дергалась, как будто он что-то пытается мне сказать, но слова застревают внутри и, спускаясь по телу, начинают щекотать ногу. Так мило он выглядел. Я вытащила папин бренди, и мы предались воспоминаниям о прошлом лете на диване в гостиной. Я совсем захмелела, а он неожиданно пододвинулся ко мне, и несвязно сказал, что от меня приятно пахнет. Конечно, это были последние мгновения запаха моих любимых духов, смешанных с запахом кожи. Я так засмущалась от его прикосновений, что резко отодвинулась и протянула ему свое запястье, имевшее тот же самых запах, что и шея. Он дотронулся носом до моей руки, и я смотрела на его лицо в этом полумраке. Все это напоминало стандартный фильм про любовь, и, в то же время было невероятно трогательно. Единственное, что пришло мне в голову в тот момент, что я отдала бы все за то, чтобы на месте Мачека оказался Адам.

Перед отъездом в Варшаву Адам был холоден со мной. Будто он никогда не слышал от меня признаний в любви, не видел в моих глазах желания остаться с ним навсегда. Будто мы познакомились с ним только что, на том самом вокзале. Он пожал мне руку, попрощался с Катажиной и Мачеком, зашел в вагон, и последним, что я увидела, была его напряженная улыбка, вроде пародии на выражение того, что он по-прежнему наш друг.